Обращение
(слово о сайте)
Фонд реставрации Бейт Олам (Beltsy Jewish Cemetery Fund)
Bоспоминания
Фотоальбом
Там, где нас... есть!
Еврейская жизнь
Творчество бельчан
Наши ссылки
Новости
(хорошие и плохие)

Гостевая комната
Поиск друзей
Ждём ваших писем!


Несерьезные обозрения
"Подзорная Труба"

Бенор Гурфель


Жёлтое Марокко



Посвящается Жене Бомаш



    
     Так называлась серия редких марок из великолепной коллекции мадам Гинзбург. Собственно это была коллекция г-на Гинзбурга. Но в данный момент господин Гинзбург валил лес где-то на Северном Урале, и все его мечтания не распространялись дальше вечерней, чуть тёплой баланды и провального сна в холодном бараке. Он и думать забыл о своей, когда-то столь любимой и дорогой коллекции марок - предмета чёрной зависти всех филателистов города Риги.
     Мадам Гинзбург вместе с семилетней Стеллой жила за околицей маленькой сибирской деревушки в недостроенной однооконной избёнке. Пробираясь затемно, утром, по хрусткому снегу в школу, Илья иногда замечал, как невысокая женская фигурка, одетая в не по росту большой малахай и нелепые блестящие ботики, неумело взмахивая топором, пыталась разрубить кривое полено.
     - Мальчик! А, мальчик! - услышал однажды Илья, возвращаясь из школы. Он обернулся и увидел мадам Гинзбург, приветственно машущей рукой. Рядом с ней стояла замурзанная сажей Стелла, закутанная в драную кофту и с любопытством глядела на Илью.
     - Мальчик - услышал он молящий голос - ты не смог бы мне помочь растопить печку? Дрова сырые, никак не загораются...и в доме холодно...мы со Стеллой пытались... и просто никак...ну никак... - голос прервался.
     Илья зашел в избу. Он с матерью тоже не жил в хоромах, но такой запущенности и бедности наблюдал не часто. Скудный свет зимнего дня еле пробивался сквозь толстую наледь окна. От заснеженных поленьев, в беспорядке наваленных около плиты, растекалась лужица. В комнате было дымно и холодно. На маленьком колченогом столике у окна стояла закопчённая кастрюля с тремя полуочищенными картофелинами и две немытые тарелки. Кровати не было. Вместо неё, в углу было положено плашмя несколько чемоданов, покрытых местным цветным одеялом. У входа, справа на деревянной подставке стояло ведро с водой, кружка и разная немытая посуда. В комнате висел запах неустроенности и тоски.
     Первым делом Илья выбросил из печки сырые закопчённые поленья и захватив топор, вышел во двор. Там он, найдя берёзовое полено, налущил берёзовой коры - бересты, а полено аккуратно расщепил на тонкие лучины. Вернувшись в дом и оставив дверь полуоткрытой, он, сложив горочкой бересту и покрыв её лучинами, поджёг заправку с нескольких сторон. Пламя взялось сразу а открытая дверь только усилила тягу. Вскоре печка загудела и втянула в себя дым и холод. В комнате посветлело, наледь у окна начала таять, бледное личико Стеллы порозовело.
     - Можешь звать меня Зелда, - глядя на Илью, прошептала Мадам Гинзбург и отвернувшись вытерла глаза грязным полотенцем. Так началась дружба между тридцатилетней Зелдой Гинзбург - женой известного рижского адвоката и десятилетним Ильёй.
     Долгими зимними вечерами, когда при свете коптилки читать всё равно было нельзя, а за окном завивала позёмка и луна бросала свой мёртвый свет на погребённые в снегу тёмные избы, Илья, накинув фуфайку и обув разношенные валенки (здесь их звали пимы), пробирался по узкой, протоптанной в снегу тропинке к дому мадам Гинзбург. (Он так и не научился называть её по имени ни в глаза ни за глаза). Там, сидя в темноте (берегли керосин) и прислушиваясь к завыванию ветра, они негромко беседовали. В углу под ворохом одежды, на своей чемоданной кровати, посапывала Стелла.
     - Знаешь, я сегодня вспоминала мой выпускной гимназический бал в 1930. Уже цвели каштаны, ночь была светла, с залива дул прохладный ветер, а мы бродили... бродили по Старому городу и не могли расстаться. Наденька Оселец, Саша Макс и я. Какие-то клятвы друг другу давали, плакали от радости... глупые были конечно. Саша с родителями в Палестину уехала, а Наденька вот в Риге осталась, что с ней сейчас? Не знаю. Беспокоюсь очень.
     - Эвакуировалась наверно" - осторожно отвечал Илья, - многие ведь эвакуировались, сейчас наверно где-нибудь в тёплых краях - во Фрунзе или в Ташкенте.
     - Дай-то Бог, дай-то Бог - отзывалась неуверенно Зелда.
     - Вот у меня товарищ был в детстве: Дорик Гаузштейн, ну игрались вместе, то да сё, - небрежничал Илья - Так он сейчас в Москве живёт, писал в письме, что был на Красной площади во время салюта в честь Сталинградской победы! Представляете?! В Москве! И подруга ваша спаслась и живёт где-нибудь и... и думает о вас, о Стелле.
     - Хороший ты мальчик, послушаешь тебя и легче становится.
     - Ну какой же я мальчик, - надувался Илья, - Я уж не мальчик, я уж... всё-таки...
     - Конечно, конечно ты не мальчик. Это я так, по глупости сболтнула, - улыбалась мадам Гинзбург. Так, силой мечты, морозный сибирский вечер наполнялся человеческим теплом и светом надежды.
     Но не одни зимние вечера были в том краю, где жили тогда Илья и его мать. Их судьба переплелась на несколько лет с судьбами других изгнанников, оказавшихся в этой лесной деревушке. Среди них, Илья подружился с двумя мальчиками: Мусей Пинкензоном и Фимой Вайсманом.
     Муся был смелый и весёлый. Он играл на скрипке, имел сестру Фриду, дедушку, бабушку и маму. Однажды, зайдя к Мусе, Илья с изумлением увидел Мусиного дедушку облачённого в белую простынку с какими-то коробочками на голове и на обнажённой руке. Дедушка мерно покачиваясь что-то бормотал. В ответ на изумлённый взгляд Ильи, Муся смущённо проговорил:
     - Дедушка молится, - Так Илья, выросший в русско-еврейской современной "просвещённой" среде, которая вместо Бога верила в социальные идеи, впервые увидел еврейскую молитву.
     Фима был молчаливый и осторожный. Он, как говорила мать, "был себе на уме", редко улыбался, а уж если улыбался - то какой-то кривой улыбкой. Но зато он прекрасно пел. Его бархатный баритон обволакивал слушателей нежностью и тоской. И когда короткими летними ночами в сопровождении Мусиной скрипки, он пел модный в те годы шлягер: "...в этом зале пустом, мы танцуем вдвоём, так скажите ж мне слово, сам не знаю о чём..." - не одна девичья грудь приподымалась, вздыхая. (И голос помог ему выплыть и стать профессиональным и даже заслуженным певцом Молдавии и выступать под именем Ефим Балцану. Но это уже другая история).
     Илья не обладал какими-то особыми талантами. Но он был упрям и терпелив. И эти качества, совместно со способностью нравиться людям, дали ему возможность во многом добиваться своих целей.
     Так было и с коллекцией марок. Собственно, вначале не было никакой коллекции. Совершенно неожиданно они вдруг получили первую и единственную за эти годы посылку - из Аргентины. Аккуратная картонная коробка содержала два чуда: пачку мацы в цветной упаковке и большую банку восхитительной густой сладости, которую мать называла сгущённым молоком. Илья не мог удержаться. Это было свыше его сил. Оставаясь один, он забирался под кровать, где стояла банка, открывал крышку и долго нюхал прянный аромат. Потом, нанюхавшись, погружал палец в густоту и высунув язык мазал его сгущёнкой. Это был его рай. И ещё долго, днями Илья носил в себе ощущение этого рая.
     На картонной коробке было наклеено три больших разноцветных марки. На одной из них - красной - была изображена морда быка, а на двух - синей и жёлтой - ковбой на лихом скакуне. Илья аккуратно отмочил марки, высушил их между листами тетрадки а на обложке кривовато написал: "МАРАЧНЫЙ АЛЬБОМ", а потом подумал и добавил: "принадлежит Малкину Илье".
     Так было положёно начало. Довольно быстро, примерно за год, коллекция выросла значительно и помещалась уже в большой толстой тетради. Илья выпрашивал марки у всех знакомых и малознакомых, свёл знакомство с Настей - деревенской почтальоншей, кое-что выменивал. Но главное его достижение состояло в том, что он склонил Мусю и Фиму к партнёрству. Они организовали марочный коллектив. Они объединили все свои запасы марок в один альбом, каждый был владельцем этого альбома, но Илья был назначен хранителем и альбом находился у него. Когда Фима, с присущей ему ворчливостью, заметил, что альбом должен находиться у всех по очереди, Муся и Илья быстро разубедили его.
     Между тем поезд времени шёл и шёл. Далеко на западе гремела война, кровь разлилась на пол-мира, но тут - где жил Илья и его друзья - было тихо. Прошла ещё одна сибирская зима и наступила пора полевых работ. Оттаяли и начали куриться паром огороды. Местные крестьяне, которых называли колхозниками, проводили там все свои дни. И приезжие, которых называли "западниками", с охами и вздохами, начали выползать на свои участки.
     Вот в один из таких дней, Илья, в перерыве между копкой и посадкой, забежал взглянуть, как поживает мадам Гинзбург. Он нашёл её и Стеллу на огороде. Зелда с трудом поднимала мокрую, с налипшей землёй лопату, втыкала её, в ни разу не вскопанную целину, и становясь на лопату обоими ногами, пыталась вогнать в землю. Лопата не шла. Чтобы не смущать, Илья отвёл глаза.
     - Ну как поживаешь, Ильюша? - задыхаясь спросила мадам Гинзбург. - Как твоя коллекция? Вы сейчас втроём, да? Ты, Муся и Фима? А я вот копаю... Конечно, в Консерватории меня этому не учили... но надо всё испытать, не так ли? - с силой, как бы споря с кем-то, сказала Зелда. Была, была в этой хрупкой женщине жизненная сила.
     - А давайте мы вам вскопаем огород, - совершенно неожиданно для себя выпалил Илья.
     - Что значит - вскопаем? - оторопела Зелда. - И кто это - мы? И что скажут ваши мамы? И когда же вы будете копать? У вас у самих работы невпроворот! - Но Илья уже продумал ответ.
     - Мы - это Муся, Фима и я, Я с ними поговорю: думаю согласятся. А копать мы сможем ночами. Сейчас же белые ночи - всё видно. А матерям скажем, что мы за деньги и на эти деньги будем марки покупать. Они всё равно не смогут проверить.
     - Марки... деньги...? - задумчиво переспросила Зелда. - Ну-ка, пойдём со мной, - и направилась к дому. В комнате она решительно подошла к чемоданной постели, и, с трудом вытащив один, по-видимому тяжёлый чемодан, раскрыла его. Илья онемел. Чемодан был полон добротных, солидных, богато переплетённых, больших альбомов, наполненных экзотическими марками. Ветер дальних странствий, ветер пассатов и муссонов ворвался в жалкую комнатушку. Розовые закаты Майорки, зелённый прибой Канарских островов, столбы Гибралтара и сиреневые вечера Парижа раскрыли свои горизонты перед очарованным Ильей.
     - Вот. Это мужа коллекция... Двадцать лет собирал... - прошептала мадам Гинзбург. - Когда пришли нас выселять, он и говорит: главное достояние - это коллекция, она больших денег стоит. Если прийдётся вам худо - продай несколько марок - и будете сыты и одеты. Коллекция вас спасёт. Бедный мой, наивный Исаак. - она заплакала - если правда захотите и сможете вскопать этот проклятый огород - каждый из вас возьмёт столько марок сколько захочет. Ничего более существенного у меня нет.
     Так в коллекции Ильи появилось Жёлтое Марокко.